«Хроника» возникла самозарождением (2003)

“Почти как стихи…”

Интервью с Натальей Горбаневской (Париж, 2003 г.).

Наталья Евгеньевна ГОРБАНЕВСКАЯ (1936–2013)  — поэт, переводчик, журналист. Основатель и первый издатель самиздатского бюллетеня «Хроника текущих событий». Участница «демонстрации семерых» на Красной площади 25 августа 1968. Член Инициативной группы по защите прав человека в СССР.

***

Наталья Евгеньевна, расскажите, как вы оказались в кругу диссидентов?

Слово «диссиденты», видимо, появилось где-то в 1970-71-м годах, поскольку, когда в декабре 1969-го меня посадили, этого слова ещё не было, а когда я вышла в феврале 1972-го – оно уже было. Слово это я очень не люблю, но его активно применяют для описания определённого социального явления в советской истории, и с этим уже ничего не поделаешь.

…В конце 1950-х – начале 1960-х все мы были более или менее молоды, мобильны и не сидели по домам. Компьютеров у нас не было, к экранам телевизоров мы тоже не прилипали. Я вообще не помню, чтобы в домах, где я бывала, кто-то смотрел телевизор.

В молодости вообще так происходит – всегда появляются новые знакомые, знакомые знакомых, складываются какие-то новые компании. Знакомились мы в самых разных местах. На Пушкинскую площадь я, например, не ходила. Но люди ходили. И там встречались. Знакомились в домах. Например, с Ларисой Богораз [1], Толей Марченко [2] и Пашей Литвиновым [3] я познакомилась в один и тот же день, в феврале 1967-го года, когда пришла к матери арестованного Алика Гинзбурга [4], Людмиле Ильиничне. И там увидела массу людей, ведь её навещали многие, чтобы узнать новости об Алике. Надо сказать, что дом Гинзбургов вообще был одним из географических центров создания сообщества. В моём же случае Алик Гинзбург был старым другом. Мы познакомились через круг молодых поэтов.

То есть это была масса пересекающихся множеств. Кто-то кому-то больше нравился, кто-то кому-то меньше. Кто-то ходил в одни места, кто-то в другие. У многих людей, у меня особенно, всегда было несколько компаний, и я всегда людей знакомила, чем и была знаменита. В компании обычно ходили повидать людей, поговорить, послушать. В общем, это была просто жизнь. Это не была специальная общественная деятельность.

Но всё-таки к концу 1960-х годов сформировалось сообщество, которое своими действиями выделялось из общего круга либеральной московской интеллигенции. Сообщество диссидентов… Как оно появилось?

Думаю, где-то в 1967-м всё-таки начало формироваться что-то похожее на сообщество. Очень фрагментарное, но всё же… Конечно, очень многие занимались самиздатом. Но самиздат был естественным занятием интеллигенции в то время! Им занимались все. А вот первая точка, когда наше сообщество начало немножко «слепляться в тесто» и выделяться – это был декабрь 1967-го года, первое большое коллективное письмо.

До этого в 1966–1967 годах были, конечно, коллективные письма, но под ними в основном подписывались известные деятели. А тут в начале декабря объявили, что вот-вот состоится суд над Аликом Гинзбургом и Юрой Галансковым [5], и что он будет закрытым. Так вот это было письмо протеста против закрытого суда. Под ним, кажется, больше ста человек подписалось, чего до тех пор ни разу не было. И подписались люди типа меня, которые раньше не подписывали писем в связи с тем, что считали: свою подпись должны ставить знаменитости. Думали, кому нужна моя никому не известная фамилия? А тут я поняла (и, думаю, у многих подписавших был именно такой мотив), что я ставлю свою подпись, потому что считаю это нужным, потому что мне совесть не позволяет поступить иначе.

Активная фаза подписантства – времени, когда зафиксировано наибольшее количество писем протеста и подписей под ними, – длилась недолго, пожалуй, лишь до осени 1968 года. Например, когда осенью судили демонстрантов [6], то под письмом в их защиту стояло всего несколько десятков подписей (ранее были письма, под которыми собиралось и до двухсот подписей). Вот она, разница – чуть больше чем за полгода климат в обществе значительно изменился.

Да, позже ещё стали знакомиться друг с другом у судов. И это тоже связывало сообщество. Например, я первый раз была у суда в сентябре 1967-го года, когда судили Володю Буковского [7], Вадима Делоне [8] и Евгения Кушева [9]. Там я познакомилась с какими-то людьми. В частности, с Ниной Ивановной Буковской [10].

И в какой-то момент появились первые диссидентские организации…

Мы как огня боялись слова «организация»! Потому первая организация после жарких дебатов была создана лишь в мае 1969-го года. Это была Инициативная группа по защите прав человека в СССР. Получилось это достаточно случайно, т.к., в общем, никто не хотел организации. И не только потому, что боялись 72-й статьи УК [11].

Каждый хотел оставаться свободным от обязанностей и запретов, налагаемых организацией. Например, после августовской демонстрации 1968-го года были разговоры на тему, кому можно было в ней участвовать, кому нет. Что вот, может, если бы была организация, какой-то «комитет», можно было бы запретить кому-то из нас туда ходить или, во всяком случае, настоятельно рекомендовать этого не делать. Но это же немыслимо! И, во-вторых, у нас перед глазами был печальный пример молодежных организаций конца 50-х – начала 60-х годов. То есть организовываться никто не хотел.

Как же вы оказались в составе Инициативной группы?

Ситуация с созданием этой организации сложилась такая, что сказать «нет» было невозможно. Она появилась в информационном пространстве, по сути, раньше, чем мы дали добро. Было много споров, недоразумений. Кто-то выходил из Инициативной группы, снова входил, опять выходил. Однако когда членов группы начали одного за другим выдергивать и сажать, уже нельзя было уходить. Но это, по-моему, единственная организация, в которой я участвовала в Советском Союзе. И то почти не по своей воле. Действительно, я неорганизованный человек… (Улыбается)

В общем, сообщество было. Но в нём все делалось естественным порядком, никто никому ничего не поручал. Думаю, что и в Московской Хельсинкской группе, которая была первой и начала Хельсинкское движение, тоже не было никакой обязаловки. Всё естественно.

Наталья Евгеньевна, как появилась идея издания
«Хроники текущих событий»?

Идея «Хроники» к началу 1968 года буквально носилась в воздухе. Во всяком случае, с тех пор, как у нас появилось в распоряжении много сведений о лагерях. Сначала появилась самиздатская статья [12] Лары Богораз о поездке к Юлию [13] в лагерь и «Репортаж из заповедника имени Берия» Валентина Мороза. [14]. Кроме того, вышел из лагеря Толя Марченко и написал «Мои показания». Но все равно еще много разных сведений оставалось необработанными. И чувствовалось, что надо бы это как-то систематизировать, какой-нибудь бы бюллетень…

Параллельно этому в стране начались первые внесудебные репрессии. Они стали результатом подписантской кампании. Мы передавали, сколько могли, эту информацию, в итоге что-то возвращалось по западному радио. И при этом все говорили: вот бы бюллетень! Но руки ни у кого не доходили. И тут я вышла в декретный отпуск.

На самом деле, может, и я не взялась бы за это в другое время, хотя мне очень хотелось. Дело в том, что меня уже тогда в нашем кругу ценили как редактора, часто показывали какие-то материалы. Скажем, обращение Ларисы Богораз и Павла Литвинова «К мировой общественности». Лара мне показала его накануне отправки, и мы вместе его отредактировали. А на следующий день я же передала его корреспондентам. (Улыбается) …Мы пошли в закусочную гостиницы «Ленинградская», и я передала обращение корреспондентам «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост» в пачке из-под сигарет «Мальборо», как сейчас помню. Я тогда еще была не очень заметным человеком за Ларисой, за Павлом. Потому как-то так вот… прошло. Возвращаясь к редакторству, в общем, к тому времени уже многие ребята периодически просили меня посмотреть какие-то коллективные документы, что-то поправить. И я была одним из авторов письма после процесса А. Гинзбурга-Ю. Галанскова, под которым было собрано больше всего подписей [15].

Скажите, как определился формат –
периодический информационный бюллетень?

В это время свои информационные бюллетени уже были у крымских татар, у баптистов… Мы как раз к 1968-му познакомились и очень подружились с крымскими татарами. Потому идея информационного бюллетеня была, скорее всего, заимствована у них.

А название «Хроника текущих событий» откуда взялось?

На одной из встреч, в Долгопрудном, в доме какого-то друга Петра Григоренко [16], все в очередной раз говорили: надо что-то издавать, надо информировать. Кажется, именно там кто-то сказал: «Ну, и назвать это «Хроникой текущих событий». Дело в том, что это было название рубрики из информационной передачи ВВС.

И «Хроника» в самом её начале так не называлась! Она называлась «Год прав человека в Советском Союзе». «Хроника текущих событий» – подзаголовок. Во второй год издания я вставила название «Год прав человека в Советском Союзе продолжается», но потом это ушло в шапку, а «Хроника…» стало названием.

Значит, слоган «Год прав человека в Советском Союзе» пришёл в голову именно вам? Откуда?

Мне, конечно, мне. Все, что есть в первом выпуске «Хроники», все пришло в голову мне, я его делала единолично. Что же касается смысла фразы, то всё дело в том, что 1968-й год ООН объявила Годом прав человека во всем мире. Вот и появился такой заголовок.

Ну вот, идея бюллетеня в сообществе оформилась, какая-то информация для первых выпусков собрана, и дальше…?

…И я поняла, что готова за это взяться. Но все-таки не решалась начать совсем одна, хотела получить благословение. Было это на Автозаводе, то есть в квартире Юлика Кима [17] и Иры Якир [18]. Был Павел Литвинов, может быть, был Илья Габай [19] и ещё кто-то. Виктора Красина [20] не было точно, и Петра Якира [21] тоже не было. Я сказала: «Ребята, я вот действительно собираюсь попробовать какой-то информационный бюллетень. Как, даете добро?» Мне дали «добро». Слов точных не помню, но добро мне дали. И я потихоньку начала.

Почему я одна боялась? Может, зная свою самонадеянность? Трудно сказать… Моя мама всегда про меня говорила: «Поперек батьки в пекло лезешь». Ну, так я и хотела, чтоб все-таки меня чуть-чуть благословили.

В диссидентской среде «Хронику» сразу оценили?

…Вот пример, насколько не была оценена «Хроника» сразу. Дело в том, что первый выпуск «Хроники» я датировала 30-м апреля, сознательно уйдя от даты 1-е мая. Отпечатала первые семь экземпляров: шесть раздала, седьмой себе оставила. У себя дома печатать не могла, т.к. жила с мамой и сыном в одной комнате. А у Павлика Литвинова тогда стояла практически пустая квартира (он жил у своей будущей жены), и он дал мне от неё ключи. Я приходила туда и перепечатывала очередную закладку (т.е. очередные семь экземпляров). И вот прямо там, на двенадцать дней раньше, чем я ожидала, у меня начались схватки – 13-го мая вечером. Я поехала домой: думаю, может, отлежусь. Легла: нет, не проходит. Встала и пошла в роддом. Пришла в роддом, а в час тридцать родила сына Осю.

Ушла же из-за машинки я, наверно, в девятом часу вечера. При этом вторая закладка «Хроники», допечатанная до половины, осталась в машинке. Ну, думаю, кто-нибудь из своих увидит (Павлик в квартире назначал свидания разным людям) и догадается допечатать. Я же сижу дома с Осей. Недели через три, а то и больше, первый раз выскочила из дома на журфикс к Павлику. Журфиксы проходили у Павла именно в этой квартире. Вот я приехала – там полно народу. Смотрю: машинка стоит, а в ней заложенная «Хроника» ровно на той строчке, на которой я остановилась! Как можно увидеть недопечатанный текст и не сесть за машинку?! Я бы тут же села и допечатала! Так что – вначале не было реакции. Я, правда, надеялась, что с тех шести экземпляров, которые раздала, где-то кто-то уже печатал. Вот. Ну а дальше я как-то всех уже расшевелила, чтоб собирали информацию и прочее…

Наталья Евгеньевна, сколько номеров «Хроники» сделали Вы?

Я целиком писала первый, второй и с четвертого по десятый (за небольшими вставками в десятый, которые сделали после того, как я улетела в Сибирь) номера. Их писала целиком. Где-то, скажем, в 1969-м году я просто с черновика диктовала тексты Наде Емелькиной [22]. Причём это всё были не тексты, подготовленные кем-то, а обработка информации, резюме текстов. То есть для меня это был еще и личный литературный труд. Моя первая серьезная стажировка в журналистике, в публицистике.

Третий выпуск «Хроники» я не делала сама. Поскольку пошла на демонстрацию [23], то не знала, вернусь ли. И отдала накануне все материалы, которые у меня уже были подготовлены. После демонстрации и до выхода «Хроники» (31 августа) я тоже не могла ею заниматься, потому что меня все время вызывали на допросы, и было неизвестно, останусь на свободе или нет. Делали третий выпуск Пётр Якир с Юликом Кимом и Ильёй Габаем. Потому этот выпуск стилистически выбивается из общей череды. …У Пети и Илюши очень сильна была склонность к «поэтике эпитетов» и революционному пафосу. В свою очередь, именно революционный пафос всегда был противопоказан моему этосу.

То есть фактографический стиль подачи информации в «Хронике» заложили вы?

Да, это мой стиль, я его заложила. И это все сознавали: и читавшие, и те, кто в будущем его перенимали и старались его продолжить (даже несмотря на то, что в «Хронике» появлялись новые разделы). Все, в общем, считали, что я нашла как раз нужный стиль.

Вы это как-то устно характеризовали или письменно?

Нет, люди сами понимали. Но у меня были какие-то возможности сказать. Скажем, когда я писала заметку по поводу самиздатского документа «О русских фашистах» [24], я написала, что «Хроника» обычно избегает оценок, но здесь мы вынуждены дать оценку этому самиздатскому документу.

«Хроника» за довольно короткий промежуток времени стала бюллетенем, сполна насыщенным информацией. Кто и как её поставлял?

К 1969-му году людей, приносивших информацию, конечно, стало больше. Я уже плохо помню, тем более что старалась не запоминать. Зачем знать лишнее? Если мне кто-то в Москве что-то отдавал, я не спрашивала, у кого он это получил. В пятом выпуске «Хроники» я даже сделала заметку про то, как передавать информацию в «Хронику»: передайте её тому, у кого вы взяли «Хронику», а он передаст тому, у кого он взял «Хронику», и т.д., только не пытайтесь единолично пройти всю цепочку, чтобы вас не приняли за стукача [25]. Поэтому, думаю, ко мне попадала информация от немногих людей.

На самом деле, добиваться помощи от окружающих в плане сбора информации местами бывало очень трудно. Больше всего информации, как ни странно, доставлял Пётр Якир. Он виделся с разными людьми, приносил что-то на каких-то клочках бумаги, полуразборчиво, но я разбиралась. Ведь люди, кто хотел что-то передать, ездили к тем, о ком они слышали в радиопередачах «голосов». В частности, многие люди из провинции к Якиру приезжали. Через него шёл очень большой поток информации.

Андрей Амальрик [26] был одним из немногих, кто серьёзно трудился над самиздатскими документальными текстами. Ленинградцы [27] тоже в этом плане были активны, но их очень быстро посадили. А вообще, скажу вам, весь этот самиздат, всю кропотливую работу тянули на себе, в основном, женщины: Галка Габай [28], Ира Якир, Надя Емелькина… Главной тягловой силой так называемого диссидентского движения были женщины. При известных исключениях, конечно. Но все-таки… (Улыбается) При этом я не только не феминистка, я антифеминистка.

Как появилась идея рубрик? Вы с кем-то это обсуждали? Или вы просто логично разделили имеющийся у вас в руках материал?

Ну, как это могло обсуждаться! Я разделила. Появлялся материал, который не влезал в эти рубрики – ставилась новая рубрика. И потом, по мере разрастания, уже после меня, всё новые и новые рубрики появлялись.

И всё-таки после выхода в свет первого номера, который вы сделали в одиночку, вы с кем-то обсуждали, скажем, идеологию издания, жанровые характеристики и прочее?

Нет. Обсуждения «Хроники» начались только в 1969-м году, когда была уже Инициативная группа. Тогда делался где-то восьмой или даже девятый выпуск. Собрались у меня и начали обсуждать. Во-первых, была идея сделать «Хронику» от имени Инициативной группы. Я сказала: «Ни в коем случае. Она должна быть совершенно независима от всего». Была какая-то критика и по существу издания. Чем были недовольны, уже и не помню. Я соглашалась с какой-то критикой, с какой-то нет… И продолжала делать.

Расскажите о своих постоянных помощниках. О тех, кто систематически вам помогал делать «Хронику». Были ведь такие?

Мне не нужно было много помощников. Мне нужны были люди, у которых были свои «узелки», так сказать, центры сбора информации. Такие, например, как Арина Гинзбург [29]: через ее дом проезжали жены политзэков на свидания и со свиданий. Но помощники другого плана, конечно, были. Вот Надя Емелькина, Галя Габай. Надя много печатала с машинописи. Нулевую закладку делала я, а она уже печатала семь копий с одного из моих нулевых экземпляров.

Галя тоже очень много всего делала. Она и печатала много, и доставляла материал. Да и всем помогала просто по-человечески. Например, вот приехали ко мне забрать на допрос по поводу демонстрации. Я им говорю: «Я одна с двумя детьми. Вы что, с ума сошли? Никуда не поеду». Они: «Ну, звоните друзьям». Позвонила. А дело было 5-го сентября 1968-го года. Ребята пришли, а мой старший сын Ясик им говорит: «Вы ко мне на день рождения приехали?» У него в этот день – день рождения. Вот, а я с Оськой на допрос поехала. Так Галя приехала прямо туда и, пока меня допрашивали, она сидела с Оськой. Она же была со мной, когда я была на амбулаторной экспертизе в институте Сербского. Иной раз как подумаешь: кого попросить помочь? Конечно, Галю Габай. Ещё Ира Якир помогала. Она нередко ездила на Украину, многое узнавала, после чего, естественно, приезжала и рассказывала, и записывала.

Скажите, вам было в какие-то моменты страшно?

Был один жуткий момент, когда у меня под кроватью в комнате, где мы жили уже вчетвером с мамой и сыновьями, лежали семь экземпляров и оригинал перепечатанной первой половины книги «Полдень» [30]. То есть пока я не закончила книгу «Полдень», мне всё время снились обыски. А как отдала ее – всё, перестали. И когда ко мне действительно пришли с обыском, даже после этого обыски уже никогда не снились.

Одиннадцатый выпуск «Хроники» уже без вас заканчивали?

Да, без меня. Одиннадцатый выпуск начинался сообщением о моем аресте. Я довольно много материала уже набрала. Но точно знала, что считанные дни осталось ходить на свободе. Я не знала сколько, может, успею доделать, может, нет. Потому все время искала кого-то, кому можно передать. И, в общем-то, все вокруг уже говорили, что нельзя, чтобы Наташка делала, надо передать кому-то…

Я передала Гале Габай, потому что никто больше не соглашался. К Гале Габай тут же пришли с обыском. Её мама, как известно, утопила материалы к «Хронике» в кастрюле с супом. У них после ареста Ильи [31] прошло четыре или пять обысков. У меня же все-таки за всё время был только один обыск, в октябре 1969-го. И Галя мне говорит: «Невозможно мне передавать». Я снова ищу. И вот, буквально на вечер 24-го декабря мы договорились с Володей Тельниковым [32], что он ко мне придет, я ему все покажу, всему научу. Ну, а они пришли за мной утром 24-го.

…Конечно, я понимала, что когда меня после демонстрации, в конце концов, оставили на свободе – это только отсрочка. Что они подождут, пока обо мне подзабудут на Западе и пока младший сын чуть-чуть подрастёт, чтобы не было страшного скандала (на момент моего ареста Осе было год и семь с половиной месяцев). Я же два с лишним года сидела и не знала: спаслись материалы к 11-му выпуску «Хроники» или нет. Спаслись! Это была фантастика. Ведь там были уже десятки почерков. Это был такой материал для КГБ! [33]

…Конечно, мне было трудно найти преемника, потому что в 1969 году все время шли аресты. И очень много в 1969-м было «невменяемых». У них тогда пошла линия на невменяемость [34]: начиная с Ивана Яхимовича [35] и кончая мной.

Расскажите, как решался для «Хроники» вопрос анонимности издания и публичности информации?

Где-то к концу 1968-го года уже вся Москва знала, кто издает «Хронику текущих событий», не говоря о том, что КГБ об этом знал еще раньше [36]. Потому что первые показания о том, что я делаю «Хронику», были даны осенью 1968-го года в Ленинграде… С другой стороны, очень многие знали, что я издаю «Хронику», от меня самой, потому что я активно собирала материал, раздавала готовые выпуски. В общем, это был общеизвестный факт. И если на «Хронике» не стояла фамилия редактора, в противоположность «Белой книге» [37] и «Фениксу» [38], это потому, что я настояла: «Хроника» должна быть безымянной. И мне было очень трудно объяснить, почему. Но оказалось, что это была очень здравая идея. Благодаря этому, «Хроника» прожила пятнадцать лет, меняя редакторов и оставаясь безымянной.

Но если какие-то вещи не являлись предметом конспирации, то, скажем, каналы получения информации и распространения готовых выпусков – это совсем другое дело! Скажем, у меня были друзья, мои очень старые друзья [39], которые давно занимались распространением самиздата. И только перед своим отъездом из страны, т.е. через семь лет после начала издания «Хроники», я свела их с Таней Великановой [40], «передала» их. Я никому их не открывала.

Или вот ещё история. В какой-то момент мы искали новых людей в «Хронику». Я говорю одним своим знакомым [41]: «Ребята, вы не могли бы помочь «Хронике»?» Они говорят: «Нет». Ну, нет, так нет. И только перед моим отъездом в 1975-м они мне сказали: «Наташа, ты знаешь, почему мы отказались тогда? Мы давно уже работаем на «Хронику»!». …И это было правильное поведение, чтобы случайно не подвести людей. Точнее техническое правило издания. Зачем знать то, что тебе знать не нужно?

Что Вам лично дал процесс издания «Хроники»?

Для меня «Хроника» возникла как бы самозарождением. Почти как стихи. Ну, на стихи я, правда, ни у кого не спрашивала благословения. На «Хронику» спросила – тут уж надо было.

… Я люблю писать. Особенно когда находится ниточка, за которую потянуть, а потом уже пишется. А там легко было находить ниточку, там столько было ниточек, за какую ни дерни – начинаешь писать! При этом эмоции у меня безусловно были, но я их старалась спрятать поглубже. Никому не нужны мои эмоции – эмоции пусть будут у читателя. Разумеется, этот сравнительно сухой безоценочный стиль тоже производил на читателя впечатление. Это вообще производит впечатление всегда гораздо большее, чем эмоциональный язык.

Скажите, после освобождения Вы принимали какое-то участие в издании «Хроники»?

В 1974–1975 годах я была негласным сотрудником «Хроники». Мне Таня Великанова приносила материалы. Но кроме Тани, об этом никто не знал, ни одна живая душа. Таня мне приносила, скажем, много материала по какому-то из судебных процессов, и я из этого материала делала статью для «Хроники». Так я делала статью о процессе Михаила Хейфеца [42] и о процессе пятидесятника Ивана Федотова [43]. Ещё что-то было… Это было довольно трудно – из такой груды обрывочного материала сделать один связный текст.

А у Вас не было желания (пусть и неосуществимого) снова весь процесс издания взять в свои руки?

Нет. Зачем? Если бы я видела, что иначе она не может существовать… Зачем, если она выходит и все нормально?

Даже в те полтора года, когда «Хроника» не выходила?

Да, полтора года между моим освобождением и моей эмиграцией «Хроника» не выходила. Это правда. Они намеренно арестовали Иру Белогородскую [44], про которую прекрасно знали, что она отошла от дел «Хроники». Решили «брать заложников». Вот человек отойдет, следующий номер «Хроники» выйдет, мы его возьмем. Это была очень хитрая идея – брать не людей, делающих «Хронику», а людей, переставших её делать. Они понимали, что это может подействовать.

У меня же в то время, после освобождения, уже не было и каналов. Нет, я, конечно, понимала, что они где-то есть, но что и как в ту пору делалось – уже не знала. Вообще нужно сказать, когда летом 1972 года пошли разговоры о закрытии «Хроники» в обмен на то, что таких-то освободят, я была против (заметьте, эти разговоры начались ещё до того, как она была действительно «завешена» на полтора года). Как человек, вышедший из тюрьмы, я была против. Ведь люди сидят и знают, что есть «Хроника», которая о них пишет! Как можно закрыть?! И многие были против. Кстати, в момент этих разговоров Алик Гинзбург говорил, что если кто-то прекратит «Хронику», он возьмётся ее издавать. И вот после 27-го выпуска издание «Хроники» было временно прекращено. Кто взял на себя ответственность за это «временное прекращение»? Как, когда и кем это всё будет возобновлено? Было непонятно… Ну, а потом, перед возобновлением, я уже знала, что где-то номера втайне готовились… Мне Таня Великанова сказала.

Наталья Евгеньевна, а была ли какая-то специальная этика диссидентских действий?

Что касается, условно говоря, диссидентской этики, или, как любят говорить поляки, – этоса, то я себе это представляю так (ведь у каждого из нас могут быть свои варианты). Первое, каждый волен действовать или бездействовать согласно своим убеждениям. Второе, никто никого ни к чему не должен принуждать. Никому ничего не запрещать, никого ни на что не толкать. Затем – никогда и ни по какому случаю никто не должен давить на совесть.

При этом самому нужно иметь совесть и ответственность. Если у человека есть совесть, – он плохого не захочет. Плюс ответственность за себя, за других, за то, что происходит в стране. Вот. Думаю, больше ничего особенного в этом этосе не было. Это основные вещи. Ну и, конечно, никогда не говорить тому, кому не надо, то, чего ему не следует знать. То есть мне представляется, что минимум конспиративный всё-таки должен быть. …Последнее, конечно, соблюдали далеко не все.

2003 г., Париж.

Примечания

  1. Богораз Лариса Иосифовна (1929–2004). Филолог, общественный деятель. Одна из авторов обращения «К мировой общественности». Участница «демонстрации семерых» на Красной площади 25 августа 1968.
  2. Марченко Анатолий Тихонович (1938–1986). Мемуарист, публицист. Автор первой документальной книги о политических лагерях послесталинского периода. Последний советский политзаключенный, погибший в неволе. Умер в Чистопольской тьюрме.
  3. Литвинов Павел Михайлович (р.1940). Преподаватель физики, общественный деятель. Один из авторов обращения «К мировой общественности». Участник «демонстрации семерых» на Красной площади 25 августа 1968. Живет в США.
  4. Гинзбург Александр Ильич (1936–2002). Журналист, общественный деятель, политзаключённый Основатель жанра диссидентской самиздатской периодики и документальных сборников, посвященных политическим преследованиям. Центральная фигура на «процессе четырех» – одном из самых громких политических процессов 1960-х. Первый распорядитель Фонда помощи политзаключенным и их семьям. Член Московской Хельсинкской группы. Скончался во Франции.
  5. Галансков Юрий Тимофеевич (1939–1972). Поэт, публицист, составитель самиздатских альманахов. Один из подсудимых на «процессе четырех». Первый диссидент, погибший в лагерях брежневской эпохи.
  6. Имеется в виду «Демонстрация семерых» – манифестация протеста против вторжения войск стран Варшавского договора в Чехословакию, произошедшая на Красной площади в Москве 25 августа 1968. Участники демонстрации развернули на парапете у Лобного места плакаты с лозунгами, протестующими против вторжения. Н. Горбаневскую задержали с остальными демонстрантами, но отпустили, вероятно, сочли, что арест матери двух малолетних детей даст повод, как тогда говорили, «к антисоветской шумихе» за рубежом. Спустя четыре месяца, в декабре 1969, Н. Горбаневскую арестовали и поместили в Казанскую спецпсихбольницу.
  7. Буковский Владимир Константинович (р.1942). Правозащитник, публицист, политический и общественный деятель. В начале 1960-х один из организаторов регулярных неформальных встреч молодежи у памятника Маяковскому в центре Москвы. Живет в г. Кэмбридж, Англия.
  8. Делоне Вадим Николаевич (1947–1983). Поэт. Участник двух публичных акций протеста: демонстрации на Пушкинской площади 22 января 1967 и «демонстрации семерых» на Красной площади 25 августа 1968. Скончался во Франции.
  9. Кушев Евгений Игоревич (1947–1995). Поэт, писатель, автор самиздата. Член неформальных литературных объединений середины 1960-х. Участник первых правозащитных демонстраций.
  10. Буковская Нина Ивановна (1913-2000). Мать Владимира Буковского, радиожурналист, член Союза журналистов Москвы. Член КПСС (1962–1971 гг). Скончалась в Лозане, Швейцария.
  11. Статья 72 УК РСФСР: «Создание или участие в антисоветской организации».
  12. «Об одной поездке» (1967). Любопытно, что и статья Л. Богораз, и репортаж В. Мороза появились почти синхронно, оба текста датированы апрелем 1967 года.
  13. Даниэль Юлий Маркович (1925–1988). Переводчик, прозаик, поэт. Политзаключённый. Дело писателей А. Синявского и Ю. Даниэля дало решающий импульс к возникновению советского правозащитного движения.
  14. Мороз Валентин Яковлевич (р.1936). Украинский историк, публицист, поэт. Политзаключённый. Отбывая срок в Мордовском лагере, написал памфлет «Репортаж из заповедника имени Берия» (1967). Живет в Канаде.
  15. Данное обращение известно как «Письмо 170-ти», позднее число подписей достигло 227.
  16. Григоренко Петр Григорьевич (1907–1987). Военный и политический деятель, правозащитник, публицист, мемуарист. Подвергался политическим преследованиям с использованием психиатрии. Член Московской Хельсинкской группы. Скончался в США.
  17. Ким Юлий Черсанович (р.1936). Поэт, драматург. Один из классиков жанра авторской песни. В 1970–1971 годах – активный участник издания «Хроники текущих событий». Живет в Израйле.
  18. Якир Ирина Петровна (1948–1999). Правозащитница, участник и один из редакторов «Хроники текущих событий» в 1970–1972 годах.
  19. Габай Илья Янкелевич (1935–1973). Педагог, поэт, сценарист. Участник «митинга гласности» 05.12.1965 и демонстрации 22.01.1967. Автор и соавтор публицистических текстов, распространившихся в Самиздате. Один из первых участников издания «Хроники текущих событий».
  20. Красин Виктор Александрович (р.1929). Экономист, узник сталинских лагерей, автор и распространитель самиздата. Инициатор создания Инициативной группы по защите прав человека в СССР. Живет в США.
  21. Якир Петр Ионович (1923–1982). Историк. В 1968–1972 – одна из центральных фигур диссидентского движения. Инициатор создания Инициативной группы по защите прав человека в СССР.
  22. Емелькина Надежда Павловна (1946–2010). Распространительница Самиздата. Жена В. Красина.
  23. Имеется в виду «Демонстрация семерых» (см. прим. № 6).
  24. «Своя своих не познаша» См. «Хроника текущих событий» № 7 (1969).
  25. См. «Хроника текущих событий» № 5 (1968).
  26. Амальрик Андрей Алексеевич (1938–1980). Историк, публицист, драматург. Первый диссидент, который открыто общался с иностранными журналистами и дипломатами в Москве, передавая им информацию о борьбе за права человека в СССР.
  27. Гендлер Юрий Львович (1936–2011), Квачевский Лев Борисович (р.1939). Осуждены в конце 1968 года по ст.70 УК РСФСР («Антисоветская агитация и пропаганда»).
  28. Габай Галина Викторовна (р.1937). Педагог, автор и распространитель Самиздата. Жена И. Габая.
  29. Жолковская (Гинзбург) Арина Сергеевна (р.1937). Филолог, журналист. С конца 1960-х – одна из ключевых фигур в организации общественной помощи политическим заключенным и их семьям. В 1977–1980 – распорядитель Фонда помощи политическим заключенным и их семьям.
  30. «Полдень» – книга-сборник Натальи Горбаневской о «демонстрации семерых» на Красной площади 25 августа 1968.
  31. Илья Габай был арестован в январе 1967 года за участие в демонстрации на Пушкинской площади 22 января 1967.
  32. Тельников Владимир Иванович (1937–1998). Член молодежной подпольной группы конца 1950-х, политзаключенный. Правозащитник, автор Самиздата. Переводчик, журналист.
  33. Все материалы к 11-му выпуску «Хроники» – черновики на листочках, на обрывках, написанные множеством почерков – были аккуратно сложены в обычном конверте, который чудом не был изъят из ящика стола во время обыска у Н. Горбаневской. Кроме того, в кармане зимнего пальто (оно висело на вешалке в коридоре коммунальной квартиры) лежала груда лагерной информации, записанная накануне со слов Леры Айдовой, жены политзаключенного, возвращавшейся со свидания.
    Когда Горбаневскую увели, Ира Якир, срочно приехавшая на обыск, вынула бумаги из кармана пальто и конверт из ящика стола (Горбаневская уходя, надела куртку, указала Ире глазами на карман пальто и шепнула про стол).
  34. Речь идёт о применении психиатрии как политической репрессивной меры.
  35. Яхимович Иван Антонович (р.1931). Учитель. Председатель колхоза. Снят с должности и объявлен психически невменяемым.
  36. О первом выпуске «Хроники» Ю. Андропов доложил в ЦК КПСС 11 июня 1968 .
  37. «Белая книга» – документальный сборник материалов, связанных с делом А. Синявского и Ю. Даниэля. Составитель Александр Гинзбург. Издан за рубежом.
  38. «Феникс» – самиздатский литературно-публицистический сборник, выпускавшийся в Москве Ю. Галансковым.
  39. Речь идёт о подруге Н. Горбаневской Ирине Родионовне Максимовой и ее муже Викторе Александровиче Сипачеве.
  40. Великанова Татьяна Михайловна (1932–2002). Программист, математик. Член Инициативной группы по защите прав человека в СССР. В течение многих лет – организатор выпуска «Хроники текущих событий».
  41. Речь идёт о Наталье Симонович и её муже Марке Гельштейне.
  42. Хейфец Михаил Рувимович (р.1934). Писатель и историк. Автор самиздата, журналист. Политзаключенный. См. «Хроника текущих событий» № 34 (1974).
  43. Федотов Иван Петрович (р.1929). Пресвитер Церкви Христиан Веры Евангельской – пятидесятников. Подробности процесса см. «Хроника текущих событий» № 36 (1975).
  44. Белогородская Ирина Михайловна (р.1938). Инженер. Политзаключённая. Участница подписантских кампаний.

 

Food Norms for Prisoners, 1974 (33.2)

<< No 33 : 10 December 1974 >>

[1]  The food norms[1] in strict-regime corrective labour colonies are:

  • hospital norm (norm 5b) — 3,100 calories;
  • high calorie norm for heavy physical work (norm 2) — 2,800 calories;
  • special dietary norm for working prisoners (norm 5a) — 2,500;
  • the standard “guaranteed” norm (norm 1) — 2,450;
  • in cell-type premises, and in camp punishment prisons
    for prisoners being taken out to work (norm 9a) — 2,050;
  • and in camp prisons for prisoners
    not being taken out to work (norm 9b) — 1,350.

[2]  The food norms in Vladimir Prison are:

  • ordinary regime — 2,050 calories;
  • strict-regime — 1,950;
  • for the first month on strict regime — 1,350;
  • in punishment cells — 1,350 and 850, every other day
    (Hot food is given on alternate days. On days when cold food only is given,
    the diet is hot water, salt and 450 grams of bread.)

For comparison, the following are the average energy-consumption needs of a 30-year-old man, weighing 70 kilograms [154 lbs], at various levels of activity.

If, after 12 hours without food, this man lies down in a comfortable room-temperature of 20° to 22° centigrade, he expends between 1,700 and 1,800 calories per day. This loss of energy (the so-called ‘basal metabolism’) is used up mainly by the continuous functions of the organism which are needed to maintain life – the working of the heart and lung muscles, the maintenance of a constant body-temperature, and so on. This energy loss also helps keep the weight steady.

If, at the same temperature, the man gets up, eats regularly, but does not work, then, owing to the activity of the digestive tract and muscles, his energy requirements rise to between 2,100 and 2,400 calories per day. In a cold environment they are naturally much greater.

Examples of daily energy loss, given an eight-hour working day, are: 2,770 calories for a shoemaker, 3,190 for a joiner, 4,480 for a brick-layer, 5,200 for a wood-cutter or lumberjack, and up to 7,000 for a porter or stevedore.

===========================

NOTE

[1]  For a systematic analysis of food norms and other major aspects of the theory and practice of the Soviet laws and regulations on imprisonment see the Amnesty International Report, Prisoners of Conscience in the USSR: their Treatment and Conditions, London, 1975.

This very thorough report is essential background reading for CCE 33 and for the sections in other issues of the Chronicle dealing with Soviet prisons, camps and psychiatric hospitals.

40.1 — Tatyana Khodorovich, “No Thought Trials in the USSR”

<< No 40 : 20 May 1976 >>

Statement by Tatiana Khodorovich

At trials in Odessa, Moscow, Omsk and Vilnius, people have again been prosecuted and found guilty of thoughts they have expressed – and even thoughts they have not expressed.

Sentences have been passed as follows:

Vyacheslav Igrunov – sent to an ordinary psychiatric hospital;

Andrei Tverdokhlebov – 5 years’ exile;

Mustafa Dzhemilev – two and a half years in strict-regime camps;

Valery Maresin – 6 months’ corrective labour.

Certain citizens of the Soviet Union and of Western countries, have seen the seeds of liberalism in these sentences and sighed with relief. At last! A psychiatric hospital, not a psychiatric prison [“special” psychiatric hospital]; exile, not a labour camp; two and a half years imprisonment, not seven.

It is our duty to issue a warning: normal people should harbour no illusions about trials in the USSR!

It is not just that people are arrested for nothing. It is not merely that people are sent for trial with no specific criminal charge and condemned only for their beliefs, i.e. for having the courage to exist as individuals. That is not all. Trying people for their beliefs means a judicial charade is being staged. It is only a means to an end, a formal pretext for the future isolation and destruction of the individual, of a human being.

Trying people for their beliefs, for their thoughts, is only the outward function of State Security. Its goal is not to punish people for their convictions, for their “seditious” thoughts, but to root out all thoughts and eliminate all those who go on thinking.

A trial removes the individual from the world and delivers him to State Security. It is the beginning of a martyr’s life for that person.

The Odessa Region Court has now labelled Vyacheslav lgrunov, 27 years old, as “off his head”. Remember that, when you open your mouth, when write a few lines, moved by some injustice, remember that when you read a “forbidden” book: you are not yet in hell, you are only on the threshold. From now on Vyacheslav Igrunov will for ever live with the threat of doors slamming shut in a psychiatric prison. It will keep his friends and relations in fear and trembling.

The sentence passed by a Soviet court is not a punishment for a crime committed: it is an unlimited opportunity for further unobserved reprisals, psychological and physical, against the individual.

Two and a half years ago a court in Kiev declared prisoner of conscience Alexander Feldman to be a criminal and sentenced him to the company of real thieves, rapists and murderers. At the end of March this year Alexander was the victim of an attempt on his life when his head was split open by a spade. Feldman was taken to the hospital. The camp commandant, Aleinikov, did not report either the date of the attack or the name of the culprit. He refused to allow Feldman’s father to visit his son or send him a parcel.

The prison in Vladimir is today full of prisoners who can testify how the law courts give the KGB an opportunity for further unobserved reprisals. The isolation afforded by the barbed wire fence around labour camps seems insufficient to State Security. At its behest camp tribunals have passed sentence on the following behind prison walls: Vladimir Bukovsky, Kronid Lyubarsky, Alexander Sergienko, Vladimir Balakhonov, Georgy Davydov, Zinovy Antonyuk and many others.

As they say, it is the first step that counts.

Simeon Gluzman, a young psychiatrist and doctor well known for his defence of people declared mentally ill by Soviet courts, is being threatened with new charges in the camps. This is because the documents he produced there, including the “Manual on Psychiatry for Dissenters” (dedicated to Leonid Plyushch), have been published in the West. In March this year, Gluzman was transferred from the camp to a prison in Perm [Urals District], where attempts were made to “re-educate” him. He was warned by State Security officials that a “case” was being prepared against him in the camp under Article 70, paragraph 2 of the RSFSR Criminal Code (“Anti-Soviet agitation and propaganda”). Simeon Gluzman has now been sent back to the camp from the prison. There has been no further news of his fate.

It is not so much that the legal norms of judicial procedure are not observed: it is that they cannot be observed.

There is no legal justice. Nor will there be, while courts are given the right to try a man because he is an individual, because he thinks for himself. So we should ask not for mercy or pardons for prisoners of conscience – we should demand their immediate release! Freedom and, in the name of justice, their acquittal on all charges. Freedom for those who have already been incarcerated for a long time: for all prisoners sentenced for Free Speech in Vladimir Prison, for all the Free Speech prisoners in Soviet camps and psychiatric prisons.

Freedom for those who have been sentenced, quite recently, to such torment: Sergei Kovalyov, Anatoly Marchenko, Vyacheslav Igrunov, Mustafa Dzhemilev, and Andrei Tverdokhlebov.

Freedom for them all, and their acquittal on all charges. They are guilty of no crime, they are not criminals.

[This translation is the slightly abridged version published by Amnesty International in January 1979]

24.4 The Hunger Strike of Fainberg and Borisov

No 24 : 5 March 1972

In the Leningrad psychiatric prison-hospital the plight of Victor Fainberg and Vladimir Borisov, who declared a second hunger strike on 26 December 1971 (CCE 23.4), has sharply deteriorated.

On 3 January Fainberg began to be given injections of aminazin [similar to chlorpromazine]; he attempted to commit suicide, whereupon an observation post was set up in his cell and manned round the clock. Despite forcible feeding he lost twelve kilograms in weight, and since he in any case suffers from thyrotoxicosis this has seriously aggravated his state of health. He is not receiving the medical attention he needs. Books and writing requisites have been taken away from him, and he is not allowed to be visited by his relatives or to correspond with them.

Fainberg and Borisov have been totally isolated from each other. Borisov too has begun to be given injections of aminazin, and he has also been deprived of books, visits and correspondence. After the appeal to world public opinion signed by Fainberg and Borisov [CCE 19.3] had reached the West, the regime for all the patients in the hospital took a turn for the worse.

On 14 January relatives of Fainberg and Borisov sent a telegram to Petrovsky, the USSR Minister of Health, and Shchelokov, Minister of Internal Affairs. They received no reply.

On 21 January the prison governor saw Fainberg’s relatives for ten minutes. He admitted that a hunger strike was taking place (this was the first official admission of the fact), but said that Fainberg was in good health and that his weight had increased by 150 grams. However, he refused them permission to visit or correspond with Fainberg.

The hunger strike of Fainberg and Borisov in the Leningrad Special Psychiatric Hospital was supported by [fellow prisoner] Sergei Turtov.

On 21 February 1972 V. Fainberg and V. Borisov were transferred to the Serbsky Institute of Forensic Psychiatry in Moscow for examination. There they continued their hunger strike. On 28 February relatives of Fainberg and Borisov were allowed to visit them. By this time Fainberg’s state of health was giving serious cause for alarm. He had lost nineteen kilograms.

On 29 February Fainberg and Borisov ended their hunger strike. It had lasted two months and two days.

23.4 Renewal of Fainberg and Borisov’s Hunger-Strike

No 23 : 5 January 1972

Victor Fainberg and Vladimir Borisov, who are in the Leningrad Special Psychiatric Hospital, declared a new hunger-strike on 26 December 1971 (on their previous hunger-strike see CCE 19.3 and CCE 22.8 [item 14]).

Between 20 and 26 December 1971 Fainberg appealed to the USSR Minister of Health, Academician Petrovsky, protesting about: the brutal beating-up of the patient Valery Afanasyev by hospital orderlies; the blackmail and cruelties to which the patients are subjected; and the open unwillingness of the medical personnel of the hospital to put an end to these disgraceful acts and to punish those guilty of them.

“I ask you to take immediate steps to investigate this crime thoroughly,” Fainberg finishes his letter, “and to bring the guilty people to criminal account. As regards myself, if no investigation is started in the next few days, and the affair is ‘hushed up’, as usually happens, then I will have no other choice but to renew my hunger strike”. In a post-script Fainberg adds that head of the block Medvedsky (who, incidentally, confirmed details about the beating-up of Afanasyev, but then renounced his testimony) has informed him that he had heard that Fainberg, after this episode, “would not be discharged”.

On 26 December 1971, Fainberg announced to the hospital administration that he was renewing his hunger strike. The reasons were the violation by the administration of all the promises made to him and Borisov, and also its new crimes: “the covering up of the brutal beating of the patient Afanasyev in Section 11 and of patient Averyanov in Section 1; and the ordering of neuroleptic drugs [? neiroleptiki] for mentally healthy people – the political prisoners [Yevgeny] Komarov [see CCE 18.1], Purtov and Ponomaryov”. Fainberg reports that his comrade Borisov has also declared a hunger strike, and he states that he will only conduct any discussions about ending the hunger strike together with Borisov, and that the ending of the strike will be possible only when guarantees are given that their demands will not be rejected.

On the same day Fainberg and Borisov announced their decision to go on hunger-strike in a letter addressed to world public opinion. [91]

On 1 January 1972 A. D. Sakharov appealed to L. I. Brezhnev, A. N. Kosygin and N. V. Podgorny, informing them that the life of Fainberg and Borisov was in danger, and asking them:

“(1) immediately to transfer Fainberg and Borisov to a psychiatric hospital of ordinary type, and thus to remove them from the authority of people whom they had accused of crimes. (2)To carry out without delay an objective psychiatric examination of them.” [92]

[Commentary No 23]

23.4 The Renewal of the Hunger-Strike by Fainberg and Borisov

[91. On 3 January 1972, The Times carried a long summary of Fainberg and Borisov’s  letter.]

[92. On 29 February 1972, The Times reported that Fainberg had attempted suicide with a broken light-bulb after doctors had used injections of aminazin to try to make him end his strike, and that his and Borisov’s relatives had sent telegrams to the Ministers of Health and Internal Affairs on 14 January.

On 7 March 1972 the newspaper  reported that the two men had ended their two-month strike in late February and been brought to the Serbsky Institute in Moscow for a three-month in-patient examination.]

 

21.9 Religious Persecution

No 21 : 11 September 1971

[1] Lithuania

PRIENAI. On 26 August Juozas Zdebskis, vicar of the Roman-Catholic church in Prienai, was arrested by officers of the Lithuanian Procuracy. J. Zdebskis is a popular figure among believers, and is well-known and respected by the Lithuanian intelligentsia [see CCE 18.10, item 18]. He had been teaching the catechism to children aged eight to nine who were preparing for their first communion. He had more than 200 pupils.

The arrest of Zdebskis was preceded by the following incidents.

On 16 July children accompanied by their parents assembled in the church to have their religious knowledge tested before their first communion. They were followed into the church by a group of ten persons (the chairman of the town Party committee, three teachers – to identify the children – and officials of State Security). They began to photograph the children and ask them their names. The children were frightened, one little girl losing consciousness. The State Security officials, seeing that Zdebskis had a notebook, demanded that he give it to them, but he refused.

On 18 July 89 parishioners submitted a protest at the “outrages against believers” to the Control Commission at the Party Central Committee. On 23 July a search of Juozas Zdebskis’ home was carried out – they were looking for the notebook containing lists of children preparing for communion, and a catechism, but they did not find them.

After the arrest of J. Zdebskis a group of believers from the Prienai parish assembled at the town Party committee building in order to protest, but they were not received. They then addressed a complaint about the illegal arrest of the priest to the Procuracy of the USSR. The protest was signed by 450 believers. Another protest from Prienai parishioners, with 350 signatures, was sent to the Central Committee of the Lithuanian Party and to the Lithuanian Procurator-General. [18]

*

SIMNAS. The funeral of Mrs. Babarekaite, a parishioner of the Catholic church in the town of Simnas [in Alitus district], was held at the church in August.

Among those who came to take their leave of the deceased were many schoolchildren, who wished to lay flowers on the coffin. But at the doors of the church the children were stopped by Guseviciene, the head-mistress of the school. Later she demanded that the teachers at the school should write a collective complaint against the priest who had conducted the funeral. Believers of the parish addressed a protest to the Lithuanian Central Committee. They wrote that this was not the first time Guseviciene had violated the right to freedom of conscience—she had forced religious pupils to join the Komsomol against their will. The protest was signed by 692 persons.

*

[2] Ukraine

KIEV. Olga Filippovna Skrebets, born 1938, a graduate of the Kiev Medical Institute, worked at the Institute for Tuberculosis.

In December 1970 the preliminary defence of her dissertation took place. In 1971 she announced that she was leaving the Communist Party on religious grounds and because of the events in Czechoslovakia. She was ordered to enter the Pavlov Hospital for psychiatric examination, where her condition was diagnosed as the initial stage of schizophrenia. O. F. Skrebets was dismissed from her job. At present she is working for the ambulance service.

[18. A further protest, signed by 2,000 parishioners and dated 19 September, is summarized in a New York Times dispatch of 26 September.]

21.3 Dnepropetrovsk Special Psychiatric Hospital

No 21 : 11 September 1971

This “Psychiatric Hospital of Special Type” (postal address: Dnepropetrovsk-6, postbox YaE-308) was established in 1965-6. The hospital occupies the premises of a former prison. The regime is approximately the same as that of similar institutions in Kazan and Leningrad. The hospital consists of at least ten sections. The number of patients is about 900. They were almost all sent there by court orders prescribing compulsory treatment. Politicals are held in the same cells as criminals. By mid-1969 the cell-wards were full to overflowing. In section 10 the most lightly-populated cells contained eleven or twelve persons, the remainder held as many as 30 each.

The absence of obvious or even faint symptoms of the illness indicated in the [pre-trial] report of the diagnostic team which accompanies the patient does not spare him from the most effective “therapy”. A course of twenty injections of sulphazin [a 1% sterile solution of purified sulphur in peach oil] is a widely-practised method; it is administered according to a curve rising from one c.c. to ten c.c., then falling back to one c.c.

About nine inmates of the Dnepropetrovsk hospital are known to have been confined  there as a result of political cases. Our information about these people is inexact and incomplete. The names of some of them are known: Vitokhin, Shvedov, Fedosov, Morkovnikov, Maltsev and Palchevsky.